Сказка "Пастушка и трубочист"

Назад
- {{rating.rating | number}} +

Сказка Ганса Христиана Андерсена

Сказка пастушка и трубочист о двух любящих сердцах, которые однажды решились и сделали первый шаг... Но не все так гладко и между влюбленными, она заботится только о своем туалете и себе, а как же трубочист?

Видали вы когда-нибудь настоящий старинный деревянный шкаф, совсем почерневший от времени и украшенный затейливой резьбой — завитушками, листьями? Такой вот шкаф — прабабушкино наследство — стоял в гостиной. Он сверху донизу покрыт был резьбой — розами, тюльпанами и самыми удивительными завитушками. Из завитушек высовывались оленьи головки с ветвистыми рогами, а на самой середке шкафа вырезан был стоймя человечек, который преуморительно скалил зубы,— улыбкой такую гримасу ведь не назовешь! У него были козлиные ноги, рожки на лбу и длинная тощая бородка, дети прозвали его обер-унтер-генерал-командир-сержант Козлоног. Не скоро выговоришь такое мудреное прозвище, и не многим дается такой титул, зато и вырезать такую фигуру не так-то просто!

Ну, да как-никак теперь он находился на своем месте и глаз не сводил с подзеркального столика, где стояла прелестная фарфоровая пастушка. Позолоченные башмачки, юбочка, грациозно подколотая пунцовой розой, золотая шляпа на головке и посох в руке — разве не прелесть? Рядом с нею стоял трубочист, черный как уголь, но, впрочем, тоже фарфоровый. Вообще он был чистенький и хорошенький, как любая фарфоровая фигурка: он ведь только изображал трубочиста; мастер мог бы с таким же успехом сделать его хоть принцем, если бы на то пошло.
Он премило держался со своей лесенкой, и личико у него было белое, румяное, как у барышни; это, в сущности, было неправильно: не мешало бы ему быть немножко почумазее. Стоял он рядом с пастушкой,— оба стояли, как их поставили. Ну, а раз их так поставили, они взяли да и обручились. Что же, парочка вышла хоть куда — оба молодые, оба из одинакового фарфора и оба одинаково хрупкие.
Тут же на столике стояла еще одна кукла, втрое крупнее,— старый китаец с кивающей головой. Он был тоже фарфоровый и говорил, что приходится дедушкой пастушке; доказать он этого не мог, но утверждал, что она должна его слушаться, и потому кивал головой обер-унтер-генерал-командир-сержанту Козлоногу, который сватался за пастушку.

-Вот это муж у тебя будет!— говорил старый китаец.— Право, он, кажется, из настоящего красного дерева и может сделать тебя обер-унтер-генерал-командир-сержантшей. У него все полки в шкафу заставлены серебром, не говоря уже о том, что хранится в ящиках.
-Не хочу я в темный шкаф,— сказала пастушка.— Говорят, у него там одиннадцать фарфоровых жен!
-Ну, так будешь двенадцатой! — сказал китаец.— Сегодня ночью, как только старый шкаф закряхтит, сыграем вашу свадьбу. Да, да, или не зваться мне больше китайцем!
И он кивнул головой и заснул.

А пастушка расплакалась и, глядя на своего милого фарфорового трубочиста, сказала:
-Я готова попросить тебя увести меня отсюда хоть на край света! Здесь нам нельзя оставаться!
-Чего ты желаешь, того и я хочу! — сказал трубочист,— Давай уйдем сейчас же. Право, я сумею прокормить тебя своим ремеслом.
-Только бы нам удалось слезть со столика! — сказал она.— Я не успокоюсь, пока мы не будем далеко-далеко!
И они стали спускаться.

Он ободрял ее и указывал, куда ей лучше ступать своей фарфоровой ножкой, на какой фигурный выступ или золоченый завиток ножки столика. Лесенка трубочиста тоже немало помогала им, так что они благополучно спустились на пол. Оттуда они взглянули на старый шкаф — ой, какой там был переполох! Все олени вытянули шеи, растопырили рога и крутили головами; обер-унтер-генерал-командир-сержант Козлоног высоко подпрыгнул кверху и крикнул старому китайцу:
-Они убегают! Они убегают!

Беглецы испугались немножко и прыгнули в подоконный шкафчик. Там лежали разрозненные колоды карт и кукольный театр. Он был с грехом пополам установлен, и на сцене шло представление.
Все дамы — и бубновые, и червонные, и трефовые, и пиковые — сидели в первом ряду и обмахивались своими тюльпанами, а за ними стояли валеты и старались показать, что они о двух головах, как и все фигуры в картах. Пьеса изображала страдания влюбленных, которых разлучали, и пастушка заплакала: это так напоминало ее собственную судьбу.
-Я не могу больше, — сказала она.— Уйдем отсюда!

Но когда они очутились на полу и взглянули на свой столик, то увидели, что старый китаец проснулся и раскачивается всем туловищем: ведь внутри у него перекатывался свинцовый шарик.
-Ай, старый китаец идет! — вскрикнула пастушка и упала на тонкие фарфоровые коленки — в таком она была отчаянии.
-Знаешь, что я придумал? — сказал трубочист.— Спрячемся в ту большую вазу, в углу, и ляжем там на сухие розовые и лавандовые лепестки, а если он подойдет, засыплем ему глаза солью.
-Это не годится! — сказала пастушка. — Я знаю, что старый китаец был когда-то обручен с вазой; от такой дружбы всегда что-нибудь да остается. Нет, нам одна дорога — пуститься по белу свету!
-А у тебя в самом деле хватит духу пуститься со мною по белу свету? — спросил трубочист.— Ты подумала о том, как велик свет, и о том, что нам уж никогда не вернуться назад?
Да, да! — сказала она.

Трубочист пристально посмотрел на нее и сказал:
-Моя дорога ведет через дымовую трубу. Хватит у тебя духу забраться со мною в печку и через дымоход в трубу? А там уж я знаю, что делать! Мы подымемся так высоко, что они нас не достанут. Там на самом верху есть дыра, через нее можно выбраться на белый свет.
И он повел ее к печной заслонке.
-Как там темно! — сказала пастушка, но все-таки полезла за ним и в печку и в дымоход, где было черным-черно, как самою темною ночью.
-Ну, вот мы и в трубе! — сказал трубочист,— А вон, погляди! Прямо над нами сияет чудесная звездочка!
В самом деле, как раз над ними сияла в небе звезда, словно указывая им путь. И они лезли, карабкались вверх ужасною дорогой, все выше и выше! Трубочист поддерживал пастушку, помогал ей и указывал, куда ей удобнее ставить свои фарфоровые ножки. Наконец они долезли до самого верха и присели отдохнуть на край трубы — они очень устали, и не мудрено.

Небо, усеянное звездами, было над ними, все домовые крыши под ними, а кругом во все стороны, и вширь и вдаль, открывался свободный вид на весь белый свет. Бедная пастушка и не думала никогда, что свет так велик. Она склонилась головой к своему милому и залилась слезами; от потоков слез даже сошла позолота с ее пояса.
-Это уж слишком! — сказала пастушка,— Этого мне не вынести. Свет слишком велик! Ах, если бы мне опять очутиться на столике под зеркалом! Не будет у меня ни минуты спокойной, пока я не вернусь туда! Я ведь пошла за тобой на край света, теперь ты проводи меня назад домой, если сколько-нибудь любишь меня!
Трубочист стал ее уговаривать, напоминал про старого китайца, про обер-унтер-генерал-командир-сержанта Козлонога, но она только рыдала безутешно да целовала своего трубочиста. Делать нечего, пришлось уступить ей.
И вот они с большим трудом спустились по трубе обратно вниз, проползли сквозь дымоход — не сладко все это было! — вылезли в темную печку и прислушались у заслонки к тому, что делается в комнате. Все было тихо. Они выглянули... Ах! На полу посреди комнаты валялся старый китаец; погнавшись за ними, он свалился со столика и разбился на три части: от спины отлетел большой черепок и голова закатилась в угол. Обер-унтер-генерал-командир-сержант Козлоног стоял на своем месте и раздумывал.

-Какой ужас! — воскликнула пастушка. — Старый дедушка из-за нас разбился в куски. Я этого не переживу! — И она заломила свои крохотные ручки.
-Его еще можно починить! — сказал трубочист.— Его можно отлично починить! Только не горячись! Они склеят ему спину, вобьют в затылок заклепку, — он опять будет как новый и еще натворит нам неприятностей!
-Ты думаешь? — сказала пастушка.

И они снова вскарабкались на свой столик.
-Далеко же мы с тобой ушли! — сказал трубочист.— Пожалуй, не стоило и трудиться. - Только бы дедушку починили! — сказала пастушка,— Это, пожалуй, дорого обойдется.
Дедушку починили: склеили ему спину и вбили в затылок хорошую заклепку. Он стал как новый, только перестал кивать головой.
-Вы что-то загордились с тех пор, как разбились в куски! — сказал обер-унтер-генерал-командир-сержант Козлоног.— А по-моему, тут и гордиться-то нечем! Что ж, отдадите внучку за меня или нет?

Трубочист и пастушка с мольбой глядели на старого китайца, боясь, что он кивнет, но он ведь не мог больше кивать, а кому же приятно сознаться перед чужими, что у тебя в затылке заклепка? И вот фарфоровая парочка уже больше не разлучалась; пастушка и трубочист благословляли дедушкину заклепку и любили друг друга, пока не разбились.

  • Источник: Cказки Андерсена
  • Дата:

Добавление комментария

Авторизуйтесь для добавления комментария

Вход

неверный пароль

неверный пароль

Запомнить меня

жмакни

Регистрация

Зарегистрируйтесь на krokha.ru, чтобы участвовать в конкурсах, писать комментарии и посты в блогах, выигрывать лоты на аукционе и многое многое другое

Зарегистрироваться